Брат с сестрой (Адам Драйвер и Маим Бялик) приезжают скоротать выходной день со стареющим одиноким отцом (Том Уэйтс), живущим в пригороде Нью-Йорка.
В Дублине сестры (Кейт Бланшетт и Вики Крипс) собираются на ежегодное чаепитие в родном доме у матери, популярной писательницы (Шарлотта Рэмплинг).
Близнецы (Индия Мур и Лука Саббат), которых жизнь разбросала по миру, вынуждены воссоединиться в старой квартире в Париже из-за внезапной смерти родителей.
Ироничные миниатюры с лёгким шлейфом сентиментальности (и табачного дыма) – излюбленный формат Джима Джармуша. На протяжении 40 с лишним лет его многочисленные персонажи всё пытались куда-то доехать, перебиваясь по дороге чашечкой кофе и развлекая себя случайными беседами. Время дробилось на недослушанные треки, на затяжку очередной сигаретой, на сменяющиеся за окном однотипные пейзажи. И не было предела этому пути.
«Отец мать сестра брат» тоже распадается на привычный калейдоскоп историй. Но каждая из них оказывается до занудного конкретна и завершена: повзрослевшие дети приезжают навестить родной дом. Все добираются до него хоть и не совсем вовремя, но более-менее благополучно; с разной долей почтения и искренности, но гладко ведут диалог с родителями и друг другом; пьют теперь не чёрный кофе, а заботливо налитую воду.
Её называет «чистейшим» из всех напитков герой Тома Уэйтса – старожила вселенной Джармуша и испещрённое глубокими морщинами, но не утратившее выразительности лицо андеграундной богемы. Именно он в ожидании прихода гостей маскирует свой дом под холостяцкое жилище папаши-деревенщины, скрывая от своих детей-«нормисов» роскошную жизнь былой звезды. В первых кадрах он задаёт ту дистанцию между реальным и инсценированным ритуалом «воссоединения семейства», в котором Адам Драйвер окажется породнившимся с Маим Бялик, Кейт Бланшетт – с Вики Крипс, а Индия Мур и Лука Саббат выступят близняшками, говорящими по-французски.
Все они давно приятные знакомые друг другу, но вынуждены сыграть эти отчеканенные скороговоркой роли отца, матери, сестры, брата, неуклюже зависнув в тисках навязанного кем-то извне мгновения. Для надежности их родственные связи будут подчёркнуты одним на всех бордовым цветом – совпадение, из-за которого несколько лет назад в «Сломанных цветах» Билл Мюррей отправился в долгое путешествие на безуспешные поиски сына и которое тут работает как удачный предлог для начала вынужденной беседы в кругу семьи.
Убаюкивающая лента дороги по-прежнему тянется у Джармуша и манит его героев поскорее продолжить путь, возобновив необязательный разговор или погрузившись в сон. Но за поворотом уже маячит родительский дом, который может быть обустроен небрежно и убого (героем Тома Уэйтса) или утончённо и богато (героиней Шарлотты Рэмплинг), с заботой заполнен вещами из прошлого или с той же заботой опустошён до голых стен и начищенного паркета.
Внутри дома, куда необходимо свернуть хотя бы раз в пару лет, время хоть и не делает захватывающий вираж, возвращая в прошлое (слишком много утекло той самой воды), но пробуксовывает, безвольно скатываясь на обочину. Нынешняя встреча детей с родителями не становится чем-то исключительным: о застарелых обидах на отца, рутинном беспокойстве матери, об одиночестве и растерянности намекнут лишь брошенный искоса взгляд, подавленная ироничная улыбка, нервный смешок, опущенные ресницы.
Семейные узы при сближении оказываются натянуты до предела, сгущая плотность домашней среды настолько, что герой Уэйтса попытается буквально разрубить её топором (возможно, следуя английскому выражению «break the ice»). Но несмотря на неловкость фраз и неуклюжесть поз, проговорённое и умалчиваемое, правдивое и приукрашенное участниками посиделок сохранится в принятой в этом доме пропорции, как неизменны рытвины колеи, ведущей ко двору, сантиметры между предметами сервиза на чаепитии, вереница семейных фотографий.
Дисгармония – или как признают сами персонажи, ненормальность отношений между ними – размещается внутри симметричных форм стола, проёмов комнат, рам окон, выходящих на безыскусные, но приятные глазу виды. Выровнять нерасторопность, ухабистость этой коммуникации поможет если не рефрен песни (скорее всего, никто тут не сойдётся во вкусах), то перечисление книг на полке, наркотических препаратов, пирожных из любимой кондитерской, набора современных триггеров: от фентанила до ковида.
Этот приём каталога давным-давно у Гомера запускал морские волны, гоня сотни кораблей в далёкий путь; а здесь лишь заполняет лакуны неудачной беседы, приближая момент прощания. Впрочем, именно в нём и промелькнёт искорка подлинного чувства как отголосок давней близости: сын без задней мысли сунет отцу пачку денег, сёстры по старой привычке протянут друг другу руки, пройдясь вместе хотя бы до калитки. Ради этого короткого, но, наконец-то, уверенного жеста, стоило проживать часы неловкости.
Первые две новеллы сродни друг другу: хозяева дома без происшествий доводят до финала ритуал, который никто не воспринимал особенно всерьёз. Последняя часть триптиха выбивается, предлагая наиболее драматичный сюжет, в котором возвращаться оказывается уже не к кому и инсценировать семейные отношения не имеет смысла.
Ведь герои, потерявшие родителей в авиакатастрофе – близнецы, которые чувствуют друг друга даже на расстоянии целого океана. В их истории сентиментальность окончательно берёт вверх над комической фарсовостью и безобидным цинизмом предыдущих двух. Утрата родителей для героев срабатывает как возможность обрести гармонию друг с другом в настоящем, сперва признав во всеуслышание и не без лёгкого пафоса хрупкость жизни, а затем убрав и заперев на ключ весь нажитый за её краткий срок скраб.
Умиленные одновременно своим горем и радостью, они размещаются в обнимку на контровом свете в самом центре кадра – эффектно, надёжно, ободряюще. Хотя белые лучи, съедающие их фигуры, и выглядят как материя абсолютного небытия. Помнится, именно с ней когда-то столкнулись Вилли и Эва – герои (тоже отдалившиеся друг от друга родственники) одного из первых фильмов Джармуша, после чего отправились на поиски несуществующего рая.
Не успев начаться, все встречи просто сходят на нет, подобно незаметной смене дня и ночи или приходу примиряющей тяготы жизни смерти. В новом фильме Джармуш напрочь убирает интригу, довольствуясь лаконичными, повторяющимися из истории в историю схемами. Но претензию на универсальность, которая в хрестоматийном альманахе режиссёра «Ночь на земле» буквально задавалась планом из космоса, тут всё-таки оставляет.
Пока один рассказывает анекдот про планету, подхватившую болезнь под названием «человечество», другой вдруг видит на дне чашки с вкусным чаем все ужасы мира, и Bob’s your uncle – «вуаля!». Торжество банального утверждается и в этой повторяемой героями всех трёх новелл английской поговорке, и в способности переключить крупность от окружности стола до окружности орбиты – одномоментно и без особой погрешности.
Характер движения изменится лишь при взгляде на таинственных скейтбордистов, которые бесшумно скользят по улицам в рапиде, замедляя ход времени. Настойчиво появляясь в каждой истории, эти бродяги на колесах как бы проматывают ленту дороги под теми, кто в масштабах вселенной стоит на одном месте и чьи судьбы не без труда необходимо свести к одному месту назначения. Пусть это и выглядит всё так же неуклюже и безнадежно.
